Когда накатывает, тогда не до записей в журнал. Звонить тоже некому, звать некого, просить помощи - не получается и не хочется.
Когда накатывает... Когда накатывает, может, с этим легче справиться... Если пережить тот самый момент, когда - накатило - когда сводит мыщцы, пережимает горло, когда трясутся руки от ненависти, ненависти ко всему, к окружающим стенам, к миру, к себе, и выбежать - не на кухню, скажем, а на улицу, чтобы можно было бежать, бежать бесконечно, пока не упадёшь, чтобы можно было орать, чтобы... чтобы где-то наверняка поблизости были люди...Тогда можно пережить.
Если это накатывает. Если так - приступами-припадками.
Тогда, наверное, безопаснее.

Если по-другому - тлеющим подспудным... или даже не очень уже подспудным - уже осознанным, понятым и принятым желанием... Если хочется так - сознательно и трезво, постоянно и неизменно - тогда пережить это уже очень трудно. Тогда уже нет смысла, нет понимания - зачем переживать? Если поступать так, как хочется - правильно и важно?
У меня не так...
Потому что есть цели, есть желания, потому что мне нравится - по большому счёту - нравится, и порой даже очень - этот мир, синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый, яркий, весёлый; мне нравится тут быть.
Поэтому у меня это только так - приступами.
По большому счёту всё в удивительном порядке.
Накатывает тоже очень-очень редко.

Вот .. приедет - и вовсе накатывать перестанет.
Потому что перед кем-то - и это очень важно - никогда уже не накатывает.
Не подросток уже потому что.
Впрочем, и тогда - перед кем-то - желания не возникало.

Перебираю твои записи. Смотрю. И думаю.
Что, по большому счёту, никто из нас никому кроме себя не нужен.
Никому не нужен больше, чем нужен сам себе.
Каждый - сам - один.
И каждый может исчезнуть.
И мир не рассыпется от этого.

Останемся мы - немного одинокие, как говорят, осиротевшие.
Но для каждого из нас самым главным будет он сам.
Для меня - я.
Для тебя ты.
Как бы то ни было.
Ни даже любимые...

Ты ушла. Мы здесь.
Ты - главный герой своей истории.
А для нас - всё равно по большей, самой большей мере, всё равно - второстепенный.
Мы не можем стать тобой.
Я не могу стать тобой.
Хотя порой мне всё же кажется, что я могу, что это можно, что... но только кажется.
Ты первая бы запротестовала.
Ты, которая говорила... "вы" и "ваше" в ответ на моё "мы".

Ты помнишь нас? Оттуда где ты сейчас?
Мы тебя помним.
Может, только себя в твоём отражении. Только твоё отражение в себе.
Да, так вернее всего.
Ну и что же.
Так и должно быть, наверное.

Так бы хотелось с тобой поговорить.
Поговорить.
Насладиться нашим сотворчеством в виде разговора.

Ты есть, тебя нет - на самом деле для нас ничего не меняется.

Разве что нет ощущения ладоней.

Разве только это.

Я не умру, я в безопасности.
Мне не грозит, меня не переполняет невозможность быть - здесь, так.
Я счастлив и защищён. Плотная стена слов, огромное воздушное покрывало музыки, любимый город, солнце, синяя небесная глубина, люди рядом. У меня много, очень много баррикад.
Я не умру. Я умею говорить об этом. Я не стану молчать, я буду говорить и поэтому я буду свободен.

Хотя, конечно, кто знает настоящую цену свободе.

Говорить и делать. Жить. Всё просто.
Говорить и делать. Жить. Наслаждаться.
Каждый день - кофе в кафе, книга в метро, красивые девушки, высокие мужчины, шаг, шаг, ритм отбивают наушники, барабаны стучат в такт движению. Солнце и тепло, запах невидимых цветов, на углу ежевечернего перекрёстка почему-то пахнет земляникой, сзади всегда в это время настигает светящийся монстр-автобус, мечты сбываются, жить без надежды невозможно, я люблю... каждый день и кофе в кафе...

Я не умру, я уже умирал.
Я не умру, я не хочу, это не нужно.

Ночь. Тихо, косяк двери горит слабо-оранжевым, в комнате тьма. За окном серо-голубой вечер. Лето? Почти лето? Ранняя осень или зима?
Ночь. В комнате темно и тихо. И тоскливо, очень, до судорог, тоскливо. Смазывает и сжимает. Нельзя долго сидеть на одном месте... или нельзя двигаться, иначе придётся кричать и топать ногами, бросать вещи и кидаться на стены. Может, получится перетерпеть? Перетерпеть?
Нет, никак.
Она вскакивает. Топчется на месте от невозможности себя сдержать и от незнания, что надо делать. Бросается к двери, дёргает тугую непослушную ручку. Дверь распахивается, свет заливает глаза. Прихожая пуста и бессмысленна.
Быстро, быстро. Теперь надо быстро, иначе забеспокоится мама.
Ноги в ботинки, руки в куртку или пальто. Ключи на связке - звякнули, в карман.
Сначала глухо, с сопротивлением, потом громко, почти угрожающе и на взломе души мучительно весело:
- Я гулять!
За спиной бухнет дверь - и к лестнице. Лифта ждать нет сил - бегом ссыпаться по лестнице, толкнуть плечом дверь подъезда, вырваться наружу.
Свободна.
Ещё не совсем, но уже почти - свободна.
Бежать.
Закрыв глаза, чувствуя ветер, плевать на прохожих, на тяжёлую обувь, на ключи, бренчащие в кармане - прижать локтём и бежать. Вперёд, туда, вперёд, где никого нет, где только поле, только небо, курганы, тощие купы деревьев, где только редкие собаки с безразличными хозяевами, где смыкаются пространства и можно быть одной, совершенно одной.
Почему так? Почему так случается? Почему накатывает эта тоска, мучительная, жестокая, беспредельная давящая тоска? Почему другие люди от неё свободны, почему нельзя, не получается просто читать или просто смотреть телевизор?
На пустыре она долго бродит среди горбатых холмов, ныряет в поросшие травой овраги, трётся щекой о сухую твёрдую кожу деревьев. Задирает голову, высоко, до предела, до ощущения, что кадык вот-вот пробьёт горло, до боли в позвонках, в шее. Смотрит на небо, впивается взглядом в небо, то ли ощущая себя летящей, то ли смертельно жалея, что стоит обеими ногами на земле. Она сама не понимает, что чувствует, не понимает, чего желает, порой она вообще не понимает, где находится.
И это счастье.
Это её личный, немного больной, немного побитый, кривой, искорёженный, неполноценный, но её личный мир.
Ива, И-ива, не бойся, не терпи.
Ива, И-ива, всё не будет хорошо, но как-то - будет.
Ива, всё оно всё равно - жизнь.
Я найду тебя, Ива, и ты не станешь от этого счастливее, но, может... может быть, от этого стану счастливее я. Хотя бы ненадолго.
Я буду стараться, чтобы ты полюбила меня, Ива. Ты мне нужна. И я тебе. Обязательно.

- Ла, Ла-а. "Господином горных дорог назову тебя", господином назову. Правда, как-то потрясно? В смысле, что потрясает. Потрясательно. Потрясающе. Потрясывает.
- Ла-а, не хочешь быть "господином". А мне нравится. Ты как господин, я подчиняюсь, я ведь и так тебе подчиняюсь.
- Ну нет, я понимаю, конечно, я и так всё понимаю, можешь не объяснять по две тысячи раз. Ну просто... ты старший и больше знаешь, знаешь, как делать, всегда говоришь, как правильно.
- Мне нравится быть под твоим подчинением. Мне нравится... Может, наверное, мне нравится, что мне ничего не надо самой делать. Что можно ждать, что ты скажешь, что не надо самой думать, можно только выполнять.
- Я в тебя верю. Мне нравится в тебя верить. В смысле тебе верить, конечно. Мне нравится, что ты старший и умный и что можно просто закрыть глаза, например, и просто доверяться. Просто делать. Как надо, как тебе виднее. Ты...
- Ну...
- Просто я так чувствую.

- Я вообще довольно хорошо понимаю девушек. Мне и самому доводилось бывать девушкой. Хотя "там", в любом случае, понятие "пола" отсутствует. Но вот здесь, на этой планете, рождаться девушкой мне приходилось. Мне даже иногда кажется, что тело девушки мне больше подходит.

* * *

- В прошлой жизни я была парнем. Я это точно знаю. То, что я сейчас в теле девушки - это часть наказания. Вообще несоответствие внутреннего и внешнего - это наказание. Если бы я хотя бы сердцем... ну, головой... мыслями - была бы настоящей девушкой... Наверное, было бы легче.

* * *

- Я слушаю вас... и думаю про себя. Вы с такой уверенностью всегда говорите, вы точно знаете, что было и как, а я... Я вот про себя ничего не знаю. Мне кажется, я всегда была девушкой. И сейчас девушка. Другого просто не представляю. Мне кажется, я никогда не была мальчиком.

- Ты и не была. Так ведь незачем.

- Ты цельная. Ты полная. Даже если станешь мальчишкой, будешь цельным и полным мальчишкой. Без сколов. И это очень хорошо.

- Потому что в конечном итоге пол не имеет значения. "Там" - нет пола. А цельность - есть.

Результат не видишь сразу. Сразу вообще как бы ничего не меняется. Время течёт медленно, очень медленно. Минуты, дни, недели - ничего, совсем ничего. Иногда будто вдруг происходит что-то, и чудится, что вот, наконец, неужели? Но потом график идёт вниз. Тут важно не разочароваться. Не сказать себе, мол, болван, чего обрадовался, чего вознёсся. Тут надо верить. Неуклонно, упрямо. Верить и продолжать. Здесь надо стать тупым, безмозглым тягловым быком, медленно прущим вперёд тяжёлым паровозом. Продолжать. Ни о чём не думать. Не сдаваться. Делать. Пусть думают возница и машинист.
Трудно одному совмещать функции управляющего и машины. Трудно, да. Я поступаю так. Каждый день записываю результат. Каждый раз на новой странице. Закрываю тетрадь, не заглядывая назад. Анализирую результаты только раз в месяц. Если вижу хоть небольшой подъём, считаю, что это успех.

Беда в том, что в последнее время я не вижу подъёма.

Значит ли это, что метод себя исчерпал? Или необходимо продолжать, не меняя темпа, и результат обязательно появится?

Я как тренер, продумывающий спортсмену меню.
Только необученный тренер. Тренер-самоучка. Тренер, который одновременно спортсмен. Тренер, который вынужден двигаться вслепую.
Необходимо уметь себя разграничивать. Нельзя сливаться. Спортсмен должен верить и выполнять. Тренер должен держать при себе свои сомнения.

Вера-вера, это топливо, энергия, это бензин, кровь, мышцы и сухожилия, вера это движение.

Близится полнолуние. Его ли вина - во мне снова прорастает беспокойство. Странное, неуютное беспокойство. Я должен, обязан, наверное, что-то делать и куда-то лететь, но я не могу. Не получается. Страшно. И странно. Почему? Неуютно, неуютно. Я ли я? Чего я боюсь? Хочу съёжиться. Хочу спрятаться. Хочу, может, снова хочу никогда не существовать. Чтобы не бояться. Чтобы не тосковать беспредельно, не думать о ветре, не думать о холоде и о дожде. Чтобы не подчиняться музыке. И даже... если ничего не творить.
Странно, так странно. Почему мне кажется, что мою жизнь могут отобрать в любой момент? Почему я боюсь, что не могу ею управлять? Зачем мне так думать, мне тяжело так думать,, кажется, я этого не хочу...
А может, подумать по-другому? Что я собственный себе хозяин...
Я устал?
Я не знаю.
Я хочу спать.
Я хочу съёжиться. И ни о чём не думать.
Я могу это сделать.
Всё хорошо.
Жить... по крайней мере интересно. Всё хорошо, всё, всё нормально.
Можно чего-то не успеть, чего-то не сделать. Всё равно.
всёравно?


зачем я живу

не надо
снова не надо таких вопросов

живу, чтобы было весело
но весело бывает не всегда
но бывает. часто. очень. очень часто.
бывает. грустно тоже бывает. тяжело и страшно, неуверенно, робко и слабо тоже бывает.
ну и что.

я просто живу. я просто так живу. просто так, просто я, просто живу.
почему бы и нет.

всё хорошо.

если жить надоест, можно не жить.
если надоест по-настоящему. только тогда, хорошо?
но если надоест. по-настоящему. тогда я могу не жить.
вот и славно.

страшно становится тогда, когда сам себя подогреваешь - страхом.
упадёшь, упадёшь, непременно упадёшь - и тело ведёт, и голова кружится.
зачем себя пугать,
зачем? чтобы не сотворить невозможного?

куда ушло бесстрашие, прежде моё неотъемлемое, литое моё бесстрашие,
сильнее притяжения земли, сильнее высоты, сильнее узости перил.
докажу, себе докажу, непременно докажу - то желание и страсть,
и возможность лететь, возможность идти, раскинув в стороны руки,
смотреть, как внизу мчатся, сверкают фарами, сигналят машины,
и не бояться, совсем не бояться.

сердцебиение сжимает горло,
подкрадывается снизу, хватает беспощадно.
лишает дыхания, с головой суёт в мешок,
ночной, чёрный, цвета затхлости в сундуке умершей прапрабабушки,
эту тьму можно брать ладонями, мягкую, живую, как котёнок, ещё чуть, и она замяукает.
если так думать, то, может, когда-нибудь
я смогу пройти
пролететь
над перилами.

луна была похожая на глаз
глаз великана, выпяченный глаз
глаз обращённый в землю, в упор вниз
почти весь прикрытый непроницаемым веком

луна торчала зрачком в землю
безглазым бельмом торчала в землю
великан ворочал по нам луной
безглазой луной смотрел на наши тени

тени сверху кажутся почти плоскими
немасштабными, серыми и да, очень плоскими
словно фишки на поле, передвигаются схемами
плоские, тупые, картонные, совершенно неверные

тени наши, тела наши, одинаково маленькие
как детский конструктор, как фигурки в нём, совсем маленькие
одни жадно вперёд, другие жадно назад, постоянно друг с другом пересекаются
для великановых сверху глаз это очень бессмысленно кажется

если взять копьё, кинуть вверх, почти не раздумывая
не метясь, просто кинуть вверх, наугад, не раздумывая
пробить глаз великана, залить всё вокруг великановой кровью
что случится тогда, может, лопнет весь мир, может, тени станут свободные